Вальтраут ШЕЛИКЕ

По дорогам войны и мира

Вальтраут Шелике,

доцент Киргизского

государственного университета

По дорогам войны и мира

 

Дороги войны... По ним шли не только солдаты — дети тоже. Пусть это были дороги в тыл—без бомб, без пуль, даже без капельки крови.

Моя дорога войны начиналась с Казанского вокзала Москвы, моя и еще семисот ребят, детей сотрудников Коминтерна. Нас эвакуировали. Мамы сами привозили ребятишек на вокзал, заводили в вагон, сами сажали на жесткую полку и уходили. Уходили на перрон — глядеть в окно.

Что делалось с детьми! Двух-, трех-, четырехлетние, они не хотели принимать маму за стеклом. Отчаянным криком рвалась наружу тревога: вдруг мама не успеет сесть?

— Ма-ма! — на   всех   языках   мира.

Так  начиналась   эта дорога   войны.

Через тридцать лет снова еду по ней. С того же Казанского вокзала на станцию Ветлужскую, где поезд стоит сейчас несколько минут, а тогда, в сорок первом, долго выгружал шумное многонациональное племя. За окном моросит дождь. По стеклу ползут струйки, текут медленно, собираясь в капли, как слезы той рыжей англичанки, тогда, за окном, что первая не сумела не плакать. Слезы тоже лились по ее лицу ручьями, а ей так не хотелось, чтобы Гарри их видел. Он и не видел — забился в угол верхней полки я дрожал от рыданий. Он, шестилетний, понял, что она так и останется за окном. Война уже хозяйничала в его сердце.

Поезд шел. На каждый вагон — по одной взрослой женщине и по два подростка ей в помощь. И на каждой полке — ребенок, иногда два, ясельного и детсадовского возраста. Легче было тем малышам, которых увозили вместе со старшей сестрой или, братом.

— Береги братишек! Береги! Это сейчас твоя главная задача,— крикнула моя мать в уходивший поезд. Она требовала, чтобы я стала взрослой. В четырнадцать лет.

Сейчас один из моих братишек, тридцатичетырехлетний офицер, сидит напротив меня в купе, рядом со своим другом Рудольфом. Путешествие в детство мы предприняли вместе. Столько лет мечтали, а теперь вот, наконец, собрались, облазим весь «Лесной курорт», все закоулки, а дождь пусть льет хоть из ведра.

— Травка, ты помнишь аллею? От пристани до корпусов? А деревья на ней какие — до неба!

Я помню аллею, я хорошо ее помню. По ней мы первый раз шли в интернат, еще ничего не знающие о своем новом доме. По аллее мы ходили потом на работу, в лес—пилить дрова, на речку — дежурить, чтобы не утонули младшие, шли в школу — до переправы. Мы снова шагаем по ней, трое бывших интернатовцев. Я вбираю ее ступнями, ощущаю ладонями, поглощаю глазами. Аллея, моя аллея... Вот здесь, около этих деревьев, шел солдат и увидел девочку Чужую маленькую девочку. Сказал: «Доченька» и поднял на руки, прижал к груди, опустил на землю и пошел дальше своей дорогой. А девочка, счастливая, всем стала рассказывать, что к ней приезжал папа.

А может быть, то место было заколдовано? Ведь здесь же, на этой же аллее, брат, что взрослый молчит сейчас рядом со мной, тогда, тридцать лет назад, взял меня однажды за руку и спросил:

— Травка, можно я буду называть тебя мамой?

И по этой аллее шла моя мать. Реальная, наяву, медленно, устало шла, а я неслась ей навстречу.

Аллея вывела нас к корпусам. Вот в этом, крайнем, наверху была наша комната девчонок-подростков, что стали нянями, заготовителями дров, огородниками, сторожами, портнихами, вожатыми — всем, кем нужно было стать, чтобы кормить, одевать, растить, согревать, воспитывать сотни ребятишек.

Во втором доме была комната, в ней лежал мальчик из Ленинграда. Мы знали, какими становились дети в Ленинграде, и мы хотели ему помочь; дежурить около мальчика, рассказывать сказки. Нам сказали: нельзя. Тогда мы решили не есть конфет, которые по воскресеньям нам иногда клали на стол, — пусть будут ему. Нам сказали: не нужно. Мы хотели на него взглянуть. Нам и этого не разрешили. Но мы все же забрались однажды на подоконник и поняли: лучше бы мы не смотрели. Это можно было видеть в кино — и мы видели, на фотографиях в газете — мы и это

видели, но этого, живого, за окном, на постели, ленинградского мальчика видеть было нельзя. А мы видели. Дорога войны продолжалась. Ей еще не было конца.

Теперь   «Лесной курорт» — снова  дом отдыха Горьковского автозавода. По нашим дорожкам ходили веселые отдыхающие. Мы были для них новой группой, неудачно прибывшей — в дождь. И быть может, им, уже ожидавшим конца заезда, было странно видеть блеск в наших глазах, сияние радости, проступавшее на наших мокрых от дождя лицах. Они не знали, что мы прибыли домой.

Мы были готовы ночевать под кустами, питаться грибами и ягодами — мы помнили их вкус, — лишь бы наглядеться на дремучие леса, найти ромашковую поляну, пойти на обрыв, забрести в ту глушь, что иногда являлась во сне — то ли сон, то ли явь, — все вымерло, одни стволы без листьев, покрытые лишайником, сжатые вросшими кольцами задубелых грибов, мох под ногами, гарь, чернота и тишина, совершенная тишина, какой быть не может, и все-таки она есть в памяти, на самом дне, и уже не знаешь, существует ли этот лес где-то на земле. Но найти eгo все равно надо.

Мы идем к корпусу дирекции. Кругом цветы. Тогда их тоже было великое множество, но сейчас — больше. Скамейка, на которой в ночное дежурство я, городская девочка, впервые увидела падающие звезды. Эстрада с танцплощадкой. Здесь мне впервые вручили письмо — объяснение в любви, подписанное местным начальником почты русоволосым Васей. «Начальник почты» — так он подписался.

В этом корпусе мы, четверо старших ребят — Света, Сергей, Диониза и я, провели не одну ночь, сидя в дежурке нашего разводящего Павла Ивановича Кадушина — начальника интерната. Отсюда выходили в очередной обход по интернату, отчаянно труся, за каждым кустом подозревая укрывшегося диверсанта, но не признаваясь ни напарнику, ни себе в столь стыдных страхах.

Отсюда дорога вела к траншеям, вырытым на случай бомбежки. Мы нашли их. Теперь эти щели войны заросли молоденькими елочками. Ни один мальчик из дома отдыха не станет здесь играть в войну, до того тут уютно и мирно.

Склад — конечный пункт наших ночных дежурств. Как близко до него теперь, и как далеко было ночами сорок первого!

Каждый дом в «Лесном курорте» — наш. Но поймет ли это новый директор?

Мы вошли, представились, спросили, нельзя ли нам переночевать, купив двухдневную курсовку. И вдруг на лице сегодняшнего директора — как на проявленной фотопленке — стало проступать другое лицо, лицо молодого красавца, лицо нашего разводящего. Это был он, Павел Иванович! Он!

В ноябре сорок первого года сдал дом отдыха новому директору, а сам ушел воевать. Был ранен, но вернулся. И теперь опять в «Лесном курорте», как до войны.

Ну разве мы приехали не домой!

Потом в столовой нас поманила женщина.

— Вы интернатские? Да? А меня не помните? Официантку Раю? Нет? Ну да, как вспомнить, вы такие маленькие были. Подвезли вас на лодках к пристани, увидели мы и ахнули: что будем делать? Каждый на своем языке лопочет, мы ему кашу, а он:«Мама!». Выбежим из столовой на улицу, наревемся и снова кормить. А один, постарше, Рудик, говорил по-русски, но тоже есть не хотел. «Меня тошнит!»— кричал. Вы Рудика не знаете?

Кто сказал, что на свете нет телепатии!

— Знаем. Вот он стоит.

Здоровый мужчина, инженер-вертолетчик. Сумели его все-таки накормить, невзирая на его «тошнит!».

Низкий поклон вам, сотрудники «Лесного курорта» 41-го, 42-го, 43-го и 44-го годов. За любовь к детям, за широту сердца, за интернациональный дух. «Лесной курорт» стал домом для детей немецких, венгерских, румынских, финских, австрийских, японских антифашистов, домом для русских, англичан, французов, американцев Всех накормили, всех сберегли, никого не обидели.

Нет прекраснее места на земле, чем «Лесной курорт». Там началась для нас Родина! Обласкана руками Павла Ивановича Кадушина — первого директора, Раисы Петровны Чирковой — молоденькой официантки, сердитого врача Лукьяновой, мудрой воспитательницы Софьи Павловны Русаковой, златокудрой Оксаны — детсадовского кумира. Интернатским ребятам отдал свое сердце Миндин — начальник лагеря. Здесь оно и остановилось. Родина воспитывала. Учила любить работу, не бояться мороза. В лесу пилили бревна, в проруби

стирали белье, из промерзлой земли выкапывали картошку, бросали по два огуречных семечка в лунку, угорали — жаль было выпускать тепло, ухаживали за свиньями. И ходили в школу, за семь километров, по льду, трещавшему под ногами. Баловала. В праздники—сытным обедом, в День урожая — едой до отвала. В юбилейные годовщины — письмами от Георгия Димитрова, нашего шефа.

И мы ее любили, Советскую Родину. Любили и любим сегодня мы, бывшие питомцы «Лесного курорта». Это была и есть Родина детства. Не вторая, а самая что ни на есть наипервейшая.

 

Печатается по тексту: В.Шелике. По дорогам войны и мира.

«Известия», 17 сентября 1972 г.

Комментарии  посылайте  Rolf Schälike
04.10.05 г.